A Horror Story by Edgar Poe (in English with Russian translation, adapted for intermediate)

Страшная история Эдгара По «The Tell-Tale Heart» на русском языке (адаптированный вариант)

Читать на английском языке (level intermediate) — A Horror Story by Edgar Poe. The Tell-Tale Heart (in English, adapted for intermediate)
Оригинальное название «Сердце – обличитель».  Перевод с английского О. Галаева. Адаптация английского текста Т. Набеева © EnglishStory.ru, 2016. Все права защищены.

Nervous —very, very nervous I was and I am; but why will you say that I am mad? The disease made me very sensitive. All my senses were so sharp and above all was the sense of hearing. I heard all things in the heaven and in the earth. I heard many things in hell. So, am I mad? Listen and see yourself how calmly I can tell you the whole story.

В то время мои нервы были на пределе, как, впрочем, и сейчас. Но не сочтите меня сумасшедшим. Просто болезнь сделала меня очень чувствительным. Все мои чувства очень обострились, а особенно слух. Я мог расслышать каждый звук на земле и под землей. Я даже слышал, что творилось в аду. Может, я все-таки сумасшедший? Послушайте всю историю и сами судите, насколько хладнокровно я могу рассказать вам ее.

It is impossible to say how the idea came to my mind; but it started to haunt me day and night. I loved the old man. He had never done me harm. He had never said me a bad word. I didn’t want to have his gold. So, I think it was his eye! Yes, it was this! He had a pale blue eye, with a film over it. Whenever it fell upon me, my blood ran cold; and so little by little I decided to kill the old man in order not to see the eye ever.

Невозможно сейчас понять, как вообще эта идея пришла мне в голову; но она начала одолевать меня и днем и ночью. Я любил старика. Он никогда не причинял мне вреда. Я не слышал от него ни одного дурного слова. Мне не нужно было его золото. Я думаю, все дело было в его глазе! Точно, все из-за него! Бледно-голубой глаз, покрытый пленкой. Каждый раз, когда он останавливал свой взгляд на мне, кровь стыла в моих жилах; и поэтому в один прекрасный день я решил убить старика, лишь бы больше не видеть никогда этот глаз.

Now this is the point. You think I am mad. But you should see me. You should see how wisely I started to prepare for the work! I had been very kind to the old man during the whole week before. And every night, about midnight, I opened his door— oh, so quietly! And then I put a dark lantern into the opening, all closed, closed, so that no light shone out. And then I put in my head. Oh, you would laugh to see how carefully I put my head in! I moved it slowly —very, very slowly so that I would not disturb the old man’s sleep.

Вот теперь вы точно думаете, что я сумасшедший! Но вы должны были видеть меня. Вы должны были видеть, как основательно я начал подготовку к этому предприятию! В течение всей предшествующей недели я был очень добр к старику. И каждый вечер, около полуночи, я открывал его дверь – о, так тихо! Потом я просовывал фонарь в дверную щель, дверка фонаря была закрыта, так что ни малейший луч света не проникал в комнату. И только затем я просовывал в комнату голову. Со стороны, наверное, я смотрелся очень смешно: моя голова двигалась очень медленно! И я двигался очень медленно, очень-очень осторожно, чтобы не нарушить сон старика.

It took me an hour to put my whole head in the opening so that I could see him lying on his bed. And then, when my head was in the room, I opened the door of the lantern carefully — oh, so carefully — I did it just so much that light fell upon the old man’s eye. And this I did for seven long nights —every night just at midnight —but I found the eye always closed; and so it was impossible to do the deed; for it was not the old man who annoyed me, but his Evil Eye. And every morning I went into his room, and spoke to him in a friendly tone, and asked him how he had passed the night. So, you see, he would never suspect that every night, just at twelve, I looked in upon him while he slept.

Уходило не менее часа на то, чтобы моя голова целиком оказалась в комнате, и я мог видеть его лежащим в кровати. А потом, когда моя голова была в комнате, я осторожно приоткрывал заглушку фонаря – осторожно-осторожно! – и ровно настолько, чтобы свет падал только на глаз старика. И так я делал в течение семи долгих ночей – каждую ночь ровно в полночь – и каждый раз его глаз был закрыт; поэтому невозможно было совершить задуманное; ведь не старик приводил меня в бешенство, а его Злой Глаз. И каждое утро я шел к нему в комнату, дружелюбно разговаривал с ним, спрашивал, как прошла ночь. Поэтому, как видите, он бы никогда не заподозрил, что каждую ночь в двенадцать часов я смотрю на него, пока он спит.

On the eighth night I was more than usually careful in opening the door. I did it so slowly that a clock minute hand moved more quickly than did mine. And I could not hide my feelings of triumph. Just imagine that I was opening the door, little by little, and he didn’t even dream of my secret thoughts. I laughed at the idea; and perhaps he heard me; for he moved on the bed suddenly. You may think that I got out — but no. It was very dark in his room, for the shutters were closed, and so I knew that he could not see me, and I kept opening the door on little by little.
My head had been in the room already and I was going to open the lantern, when my finger slipped and I made a noise. The old man sat up in bed quickly, crying out —«Who’s there?»

На восьмую ночь я принял еще большие меры предосторожности, когда открывал дверь. Я открывал ее так медленно, что, казалось, минутная стрелка на часах двигается быстрее меня. Я был очень горд собой. Просто представьте себе, я открывал дверь, миллиметр за миллиметром, а он даже не подозревал о моем тайном замысле. Я усмехнулся от этой мысли, и, возможно, он услышал меня; так как резко дернулся в кровати. Вы, должно быть, думаете, что я ретировался – но нет. В его комнате было очень темно, все ставни были закрыты, и, так как я знал, что он не может меня видеть, я продолжал потихоньку открывать дверь.
Моя голова была уже практически в комнате, и я собирался уже приоткрыть фонарь, как вдруг мой палец немного соскользнул, что произвело негромкий шум. Старик резко сел на кровати и выкрикнул: «Кто здесь?».

I stood quite still and said nothing. For a whole hour I did not move a muscle, and at the same time I did not hear him lie down. He was still sitting up in the bed listening; —just as I have done, night after night, listening to the clock on the wall.

Я стоял очень тихо и молчал. В течение целого часа я стоял, не шевелясь, и в то же время я не слышал, чтобы он лег обратно в кровать. Он все так же сидел в кровати, прислушиваясь, совсем как я в эти ночи, слушая часы на стене.

Soon I heard a cry, and I knew it was a cry of mortal terror. It was not a cry of pain or of grief —oh, no! —it was the low sound that comes from the soul when it is full of terror. I knew the sound well. Many nights, just at midnight, when all the world slept, it has come from my own soul. I say I knew it well. I knew what the old man felt, and pitied him, although I laughed at heart. I knew that he was awake ever since the first slight noise, when he turned in the bed. His fears were growing upon him. He was trying to stop worrying, but could not. He was saying to himself —«It is nothing but the wind in the chimney.» — or «it is only a mouse crossing the floor.» Yes, he was trying to calm himself but he couldn’t. All in vain, Because Death was coming nearer and nearer and already had his black shadow before him. And it was the shadow that made him feel —although he neither saw nor heard —feel the presence of my head in the room.

Вскоре я услышал крик, и я сразу понял, что это был крик смертельного ужаса. Этот крик не был связан с болью или горем – о нет! – это был низкий звук, идущий из глубины души, полный животного страха. Я прекрасно знал этот звук. Последние ночи, в полночь, когда весь мир был погружен в сон, такой же стон исходил из моей собственной души. Да, я понял его. Я знал, что чувствовал старик, и мне было его жаль, хотя в глубине души мне было смешно. Я знал, что он не спал с тех пор, как услышал шум, поднявший его с кровати. Его страх рос в нем. Он пытался успокоиться, но не мог. Он говорил себе – «Это всего лишь ветер в дымоходе» или «Это просто пробежала мышь». Да, он пытался себя успокоить, но не мог. Все напрасно, потому что сама Смерть приближалась все ближе и ближе, и ее черная тень уже была совсем рядом с ним. И эта тень заставила его почувствовать – не увидеть, не услышать – именно почувствовать присутствие моей головы в комнате.

Then I waited a long time but didn’t hear him lie down. And I decided to open a door of the lantern — very, very little. So I opened it —you cannot imagine how slowly, very very slowly I did it —until some light like the thread of the spider fell full upon the old man’s evil eye. It was open —wide, wide open —and I looked upon it. I saw it very clearly — a dull blue eye, a terrible eye. And I could not see the old man’s face or person for I saw his damned eye only.

Прошло много времени, а он не ложился. И я решил приоткрыть немного фонарь – совсем чуть-чуть. Я приоткрыл его – вы не можете себе даже представить, насколько медленно, очень-очень медленно – до тех пор, пока луч света, тонкий, как нить паутины, не осветил злой глаз старика. Он был раскрыт – широко-широко раскрыт – и я заглянул прямо в его глубину. Я видел его очень хорошо – тусклый голубой глаз, ужасающий глаз. Я не видел лица старика и его самого, только этот его проклятый глаз.

I have told you already that I am not mad. It is only a keen sense of hearing — now, I say, there came to my ears a low sound, such as a watch makes when covered by some cloth. I knew that sound well, too. It was the beating of the old man’s heart. It increased my anger like the beating of a drum makes the soldier attack.

Я уже говорил вам, что я не сумасшедший. Просто у меня сильно обострен слух, поэтому я и услышал тихий звук, такой тихий, похожий на тиканье часов, на которые кто-то накинул ткань, заглушая их ход. И этот звук я понял прекрасно. Это было биение сердца старика. Этот звук только усилил мой гнев, подобно бою барабанов, что заставляет солдат идти в атаку.

But even then I tried to keep still. I didn’t breathe. I held the lantern so that it could light the eye. But the sound of the heart increased. It grew quicker and quicker, and louder and louder every moment. The old man’s terror was great! It grew louder, I say, louder every minute! — do you think I was nervous. Yes, I was. And now at that hour of the night in the dead silence of that old house, so strange a noise made me wild. The beating grew louder, louder! I thought the heart must burst.

Но даже тогда я старался не шевелиться. Я не дышал. Я все так же держал фонарь, чтобы он освещал только глаз старика. Но звук биения сердца усилился. Оно стучало быстрее и быстрее, громче и громче с каждой минутой. Ужас, охвативший старика, был неимоверным! Сердце стучало все громче, как я уже говорил, громче с каждой секундой! – вы думаете, я не нервничал? Да, я нервничал. И именно сейчас, в это ночное время в полной тишине, окутавшей старый дом, этот странный звук приводил меня в бешенство. Биение становилось все громче, громче! Казалось, сердце скоро взорвется!

And now a new thought came to my mind — the sound could be heard by a neighbour! The old man’s hour had come! With a loud cry, I threw the lantern and ran into the room. He gave a terrible scream but once — once only. In a moment I put a pillow upon his face and held it for some time. For some minutes the heart beat on with a quiet sound. This, however, did not worry me because I knew it could not be heard through the wall. At last it stopped. The old man was dead. I removed the pillow and examined the corpse. Yes, he was stone, stone dead. I placed my hand upon the heart and held it there many minutes. There was no pulsation. He was stone dead. His eуe would trouble me no more.

В этот момент новая мысль посетила меня – этот звук могут услышать соседи! Час старика пробил! С громким криком я бросил фонарь и вбежал в комнату. Он издал ужасный вопль, но всего один раз – только один раз. В то же мгновение я накинул подушку на его лицо и крепко держал какое-то время. Несколько минут сердце билось тихо. Это, однако, не волновало меня, потому что я знал, что такой звук невозможно расслышать сквозь стены. Наконец оно остановилось. Старик умер. Я убрал подушку и осмотрел тело. Да, он был мертв, совершенно мертв. Я положил руку на его сердце и долго не убирал ее. Пульса не было. Он был абсолютно мертв. Его глаз больше не побеспокоит меня.

If still you think me mad, you will think so no longer when I describe you how careful I was while hiding the body. It was night but I worked quickly, in silence. First of all, I cut off the head and the arms and the legs. I then took up three planks from the floor, and put all there. I then replaced the boards so cleverly, so cunningly, that no human eye —not even his —could have seen anything wrong. There was nothing to wash out —no stain of any kind —no blood-spot whatever. I had been too careful —ha! ha!

Если вы все еще считаете меня сумасшедшим, скоро вы поймете, что это не так, особенно, когда я расскажу вам, как осторожно я прятал тело. Несмотря на то, что была ночь, я действовал быстро, в полной тишине. Прежде всего, я отрезал ему голову, затем руки и ноги. После чего, я приподнял три доски пола и положил это все туда. Затем я поместил доски на место так аккуратно, так ловко, что человеческий глаз – даже такой, как у старика – не смог бы рассмотреть ничего необычного. Отмывать было нечего – никаких пятен – не было даже капельки крови. Я был слишком осторожен – ха! ха!

When I had finished, it was four o’clock —still dark as midnight. At about 1 o’clock, there came a knocking at the street door. I went down to open it with a light heart, —for what had I now to fear? There entered three men, who introduced themselves as officers of the police. A scream was heard by a neighbour during the night; information came to the police, and they (the officers) were send to search the house.

Когда я все закончил, было четыре часа – все так же темно, как и в полночь. Примерно через час в дверь постучали. Я спустился открывать дверь с легким сердцем – чего мне было бояться? Вошли трое, они представились офицерами полиции. Сосед услышал вопль ночью; информация поступила в полицию, и они (офицеры) явились обыскать дом.

I smiled, —for what had I to fear? I welcomed the gentlemen. The scream, I said, was my own in a dream. The old man, I mentioned, was absent in the country. I took my visitors all over the house. I led them to his room. I showed them his things. In the enthusiasm of my confidence, I brought chairs into the room, and invited them to rest from their work, while I myself, enjoying my perfect triumph, put my own chair upon the very spot beneath which was the body of the victim.

Я улыбнулся – чего мне было бояться? Я пригласил джентльменов в дом. Сказал, что кричал я сам, во сне. Старик, упомянул я, сейчас в отъезде. Я провел посетителей по всему дому. Я завел их в его комнату. Я показал им его вещи. Для большей убедительности я принес стулья в его комнату и предложил им отдохнуть от работы, а сам, сияя от гордости за себя, поставил свой стул на то самое место на полу, прямо под которым покоилось тело жертвы.

The officers were satisfied. My manner had convinced them. I was perfectly at ease. They sat, and while I answered cheerily, they chatted of familiar things. But, soon, I felt myself getting pale and wished them gone. My head ached, and I fancied a ringing in my ears: but still they sat and still chatted. The ringing continued and became more distinct: I tried to get rid of the feeling: but I couldn’t — and, soon, I found that the noise was not within my ears.

Офицеры остались довольны. Мое поведение убедило их. Я вел себя абсолютно непринужденно. Они сидели, и пока я отвечал на их вопросы, он говорили на самые обычные темы. Но вдруг я почувствовал какую-то слабость, и мне захотелось, чтобы они ушли. Голова раскалывалась, в ушах звенело: но они продолжали сидеть и разговаривать. Звон в ушах не прекращался, он стал слышен более отчетливо: я попытался отделаться от этого ощущения, но не мог – и вскоре, я понял, что звук исходил не из моей головы.

No doubt I now grew very pale; — I talked more loudly. Yet the sound increased —and what could I do? It was a low, dull, quick sound — like a sound as a watch makes when covered by some cloth. Yet the officers heard it not. I talked more quickly —more wildly; but the noise grew louder. I stood up, I talked, I gesticulated; but the noise grew louder. Why would they not leave? I went to and fro, as if excited—but the noise grew louder.

Без сомнения я очень побледнел; — я говорил все громче. Звук вдруг усилился, но что я мог поделать? Это был низкий, негромкий, быстрый звук – похожий на звук часов, на которые кто-то накинул ткань, чтобы заглушить их тиканье. Полицейские все еще ничего не слышали. Я стал говорить громче и громче; но звук усиливался. Я встал, я говорил, я жестикулировал; но звук становился все громче. Когда же они уйдут? Я ходил взад и вперед, как будто в волнении – но звук все равно усиливался.

Oh God! what could I do? I raved —I swore! I took the chair upon which I was sitting, and grated it upon the boards, but the noise was everywhere. It grew louder —louder —louder! And still the men chatted pleasantly, and smiled. Was it possible they heard not? Almighty God! —no, no! They heard! —they suspected! —they knew! —they were laughing at my horror! — this I thought, and this I think. But anything was better than this agony! I could stand those smiles no longer! I felt that I must scream or die! and now —again! —hark! louder! louder! louder! louder!

О Боже! Что я мог поделать? Я был взбешен – я ругался! Я взял стул, на котором сидел, и стал двигать им по полу, но звук был все равно слышен. Он становился все громче, громче, громче! А офицеры все так же вежливо разговаривали и улыбались. Неужели они ничего не слышали? Всемогущий Бог! – нет, нет! Они слышали! Они подозревали меня! Они знали! Они смеялись над моим ужасом! Так я думал тогда, и сейчас в этом уверен. Я был готов на все, лишь бы прекратилась эта агония! Я больше не мог выносить этих улыбок! Мне казалось, что если я не закричу, я умру! Снова этот звук! Громче! Громче! Громче! Громче!

«Villains!» I cried, «I hide no more! I admit the deed! —tear up the planks! here, here! —It is the beating of his hideous heart!»

«Мерзавцы! — выкрикнул я, — Я больше ничего не скрываю! Я признаюсь, я это сделал! – поднимите эти доски! Здесь, здесь! – Это биение его отвратительного сердца!»

The End / Конец

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *