Jack London. The Love of Life (in English, in the original, 1903)

Jack London. Love of Life (read online part 10)

He closed his eyes and composed himself with infinite precaution.  He steeled himself to keep above the suffocating languor that lapped like a rising tide through all the wells of his being.  It was very like a sea, this deadly languor, that rose and rose and drowned his consciousness bit by bit.  Sometimes he was all but submerged, swimming through oblivion with a faltering stroke; and again, by some strange alchemy of soul, he would find another shred of will and strike out more strongly.

Without movement he lay on his back, and he could hear, slowly drawing near and nearer, the wheezing intake and output of the sick wolf’s breath.  It drew closer, ever closer, through an infinitude of time, and he did not move.  It was at his ear.  The harsh dry tongue grated like sandpaper against his cheek.  His hands shot out ­or at least he willed them to shoot out.  The fingers were curved like talons, but they closed on empty air.  Swiftness and certitude require strength, and the man had not this strength.

The patience of the wolf was terrible.  The man’s patience was no less terrible.  For half a day he lay motionless, fighting off unconsciousness and waiting for the thing that was to feed upon him and upon which he wished to feed.  Sometimes the languid sea rose over him and he dreamed long dreams; but ever through it all, waking and dreaming, he waited for the wheezing breath and the harsh caress of the tongue.

He did not hear the breath, and he slipped slowly from some dream to the feel of the tongue along his hand.  He waited.  The fangs pressed softly; the pressure increased; the wolf was exerting its last strength in an effort to sink teeth in the food for which it had waited so long.  But the man had waited long, and the lacerated hand closed on the jaw.  Slowly, while the wolf struggled feebly and the hand clutched feebly, the other hand crept across to a grip.  Five minutes later the whole weight of the man’s body was on top of the wolf.  The hands had not sufficient strength to choke the wolf, but the face of the man was pressed close to the throat of the wolf and the mouth of the man was full of hair.  At the end of half an hour the man was aware of a warm trickle in his throat.  It was not pleasant.  It was like molten lead being forced into his stomach, and it was forced by his will alone.  Later the man rolled over on his back and slept.

There were some members of a scientific expedition on the whale-ship Bedford.  From the deck they remarked a strange object on the shore.  It was moving down the beach toward the water.  They were unable to classify it, and, being scientific men, they climbed into the whale-boat alongside and went ashore to see.  And they saw something that was alive but which could hardly be called a man.  It was blind, unconscious.  It squirmed along the ground like some monstrous worm.  Most of its efforts were ineffectual, but it was persistent, and it writhed and twisted and went ahead perhaps a score of feet an hour.

Three weeks afterward the man lay in a bunk on the whale-ship Bedford, and with tears streaming down his wasted cheeks told who he was and what he had undergone.  He also babbled incoherently of his mother, of sunny Southern California, and a home among the orange groves and flowers.

The days were not many after that when he sat at table with the scientific men and ship’s officers.  He gloated over the spectacle of so much food, watching it anxiously as it went into the mouths of others.  With the disappearance of each mouthful an expression of deep regret came into his eyes.  He was quite sane, yet he hated those men at mealtime.  He was haunted by a fear that the food would not last.  He inquired of the cook, the cabin-boy, the captain, concerning the food stores.  They reassured him countless times; but he could not believe them, and pried cunningly about the lazarette to see with his own eyes.

It was noticed that the man was getting fat.  He grew stouter with each day.  The scientific men shook their heads and theorized.  They limited the man at his meals, but still his girth increased and he swelled prodigiously under his shirt.

The sailors grinned.  They knew.  And when the scientific men set a watch on the man, they knew too.  They saw him slouch for’ard after breakfast, and, like a mendicant, with outstretched palm, accost a sailor.  The sailor grinned and passed him a fragment of sea biscuit.  He clutched it avariciously, looked at it as a miser looks at gold, and thrust it into his shirt bosom.  Similar were the donations from other grinning sailors.

The scientific men were discreet.  They let him alone.  But they privily examined his bunk.  It was lined with hardtack; the mattress was stuffed with hardtack; every nook and cranny was filled with hardtack.  Yet he was sane.  He was taking precautions against another possible famine ­that was all.  He would recover from it, the scientific men said; and he did, ere the Bedford’s anchor rumbled down in San Francisco Bay.

THE END

Он закрыл глаза и бесконечно бережно собрал все свои силы. Он крепился, стараясь не поддаваться чувству дурноты, затопившему, словно прилив, все его существо. Это чувство поднималось волной и мутило сознание. Временами он словно тонул, погружаясь в забытье и силясь выплыть, но каким-то необъяснимым образом остатки воли помогали ему снова выбраться на поверхность. Он лежал на спине неподвижно и слышал, как хриплое дыхание волка приближается к нему. Оно ощущалось все ближе и ближе, время тянулось без конца, но человек не пошевельнулся ни разу. Вот дыхание слышно над самым ухом. Жесткий сухой язык царапнул его щеку словно наждачной бумагой. Руки у него вскинулись кверху — по крайней мере он хотел их вскинуть — пальцы согнулись как когти, но схватили пустоту.

Для быстрых и уверенных движений нужна сила, а силы у него не было. Волк был терпелив, но и человек был терпелив не меньше. Полдня он лежал неподвижно, борясь с забытьем и сторожа волка, который хотел его съесть и которого он съел бы сам, если бы мог. Время от времени волна забытья захлестывала его, и он видел долгие сны; но все время, и во сне и наяву, он ждал, что вот-вот услышит хриплое дыхание и его лизнет шершавый язык. Дыхание он не услышал, но проснулся оттого, что шершавый язык коснулся его руки. Человек ждал. Клыки слегка сдавили его руку, потом давление стало сильнее — волк из последних сил старался вонзить зубы в добычу, которую так долго подстерегал. Но и человек ждал долго, и его искусанная рука сжала волчью челюсть. И в то время как волк слабо отбивался, а рука так же слабо сжимала его челюсть, другая рука протянулась и схватила волка.

Еще пять минут, и человек придавил волка всей своей тяжестью. Его рукам не хватало силы, чтобы задушить волка, но человек прижался лицом к волчьей шее, и его рот был полон шерсти. Прошло полчаса, и человек почувствовал, что в горло ему сочится теплая струйка. Это было мучительно, словно ему в желудок вливали расплавленный свинец, и только усилием воли он заставлял себя терпеть. Потом человек перекатился на спину и уснул.

На китобойном судне «Бедфорд» ехало несколько человек из научной экспедиции. С палубы они заметили какое-то странное существо на берегу. Оно ползло к морю, едва передвигаясь по песку. Ученые не могли понять, что это такое, и, как подобает естествоиспытателям, сели в шлюпку и поплыли к берегу. Они увидели живое существо, но вряд ли его можно было назвать человеком. Оно ничего не слышало, ничего не понимало и корчилось на песке, словно гигантский червяк. Ему почти не удавалось продвинуться вперед, но оно не отступало и, корчась и извиваясь, продвигалось вперед шагов на двадцать в час.

Через три недели, лежа на койке китобойного судна «Бедфорд», человек со слезами рассказывал, кто он такой и что ему пришлось вынести. Он бормотал что-то бессвязное о своей матери, о Южной Калифорнии, о домике среди цветов и апельсиновых деревьев. Прошло несколько дней, и он уже сидел за столом вместе с учеными и капитаном в кают-компании корабля. Он радовался изобилию пищи, тревожно провожал взглядом каждый кусок, исчезавший в чужом рту, и его лицо выражало глубокое сожаление. Он был в здравом уме, но чувствовал ненависть ко всем сидевшим за столом. Его мучил страх, что еды не хватит. Он расспрашивал о запасах провизии повара, юнгу, самого капитана. Они без конца успокаивали его, но он никому не верил и тайком заглядывал в кладовую, чтобы убедиться собственными глазами. Стали замечать, что он поправляется. Он толстел с каждым днем. Ученые качали головой и строили разные теории. Стали ограничивать его в еде, но он все раздавался в ширину, особенно в поясе. Матросы посмеивались. Они знали, в чем дело.

А когда ученые стали следить за ним, им тоже стало все ясно. После завтрака он прокрадывался на бак и, словно нищий, протягивал руку кому-нибудь из матросов. Тот ухмылялся и подавал ему кусок морского сухаря. Человек жадно хватал кусок, глядел на него, как скряга на золото, и прятал за пазуху. Такие же подачки, ухмыляясь, давали ему и другие матросы. Ученые промолчали и оставили его во покое. Но они осмотрели потихоньку его койку. Она была набита сухарями. Матрац был полон сухарей. Во всех углах были сухари. Однако человек был в здравом уме. Он только принимал меры на случай голодовки — вот и все. Ученые сказали, что это должно пройти. И это действительно прошло, прежде чем «Бедфорд» стал на якорь в гавани Сан-Франциско.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *