Jack London. The Love of Life (in English, in the original, 1903)

Jack London. Love of Life (read online part 6)

Another night; and in the morning, being more rational, he untied the leather string that fastened the squat moose-hide sack.  From its open mouth poured a yellow stream of coarse gold-dust and nuggets.  He roughly divided the gold in halves, caching one half on a prominent ledge, wrapped in a piece of blanket, and returning the other half to the sack.  He also began to use strips of the one remaining blanket for his feet.  He still clung to his gun, for there were cartridges in that cache by the river Dease.

This was a day of fog, and this day hunger awoke in him again.  He was very weak and was afflicted with a giddiness which at times blinded him.  It was no uncommon thing now for him to stumble and fall; and stumbling once, he fell squarely into a ptarmigan nest.  There were four newly hatched chicks, a day old ­little specks of pulsating life no more than a mouthful; and he ate them ravenously, thrusting them alive into his mouth and crunching them like egg-shells between his teeth.  The mother ptarmigan beat about him with great outcry.  He used his gun as a club with which to knock her over, but she dodged out of reach.  He threw stones at her and with one chance shot broke a wing.  Then she fluttered away, running, trailing the broken wing, with him in pursuit.

The little chicks had no more than whetted his appetite.  He hopped and bobbed clumsily along on his injured ankle, throwing stones and screaming hoarsely at times; at other times hopping and bobbing silently along, picking himself up grimly and patiently when he fell, or rubbing his eyes with his hand when the giddiness threatened to overpower him.

The chase led him across swampy ground in the bottom of the valley, and he came upon footprints in the soggy moss.  They were not his own ­he could see that.  They must be Bill’s.  But he could not stop, for the mother ptarmigan was running on.  He would catch her first, then he would return and investigate.

He exhausted the mother ptarmigan; but he exhausted himself.  She lay panting on her side.  He lay panting on his side, a dozen feet away, unable to crawl to her.  And as he recovered she recovered, fluttering out of reach as his hungry hand went out to her.  The chase was resumed.  Night settled down and she escaped.  He stumbled from weakness and pitched head foremost on his face, cutting his cheek, his pack upon his back.  He did not move for a long while; then he rolled over on his side, wound his watch, and lay there until morning.

Another day of fog.  Half of his last blanket had gone into foot-wrappings.  He failed to pick up Bill’s trail.  It did not matter.  His hunger was driving him too compellingly ­only ­only he wondered if Bill, too, were lost.  By midday the irk of his pack became too oppressive.  Again he divided the gold, this time merely spilling half of it on the ground.  In the afternoon he threw the rest of it away, there remaining to him only the half-blanket, the tin bucket, and the rifle.

An hallucination began to trouble him.  He felt confident that one cartridge remained to him.  It was in the chamber of the rifle and he had overlooked it.  On the other hand, he knew all the time that the chamber was empty.  But the hallucination persisted.  He fought it off for hours, then threw his rifle open and was confronted with emptiness.  The disappointment was as bitter as though he had really expected to find the cartridge.

He plodded on for half an hour, when the hallucination arose again.  Again he fought it, and still it persisted, till for very relief he opened his rifle to unconvince himself.  At times his mind wandered farther afield, and he plodded on, a mere automaton, strange conceits and whimsicalities gnawing at his brain like worms.  But these excursions out of the real were of brief duration, for ever the pangs of the hunger-bite called him back.  He was jerked back abruptly once from such an excursion by a sight that caused him nearly to faint.  He reeled and swayed, doddering like a drunken man to keep from falling.  Before him stood a horse.  A horse!  He could not believe his eyes.  A thick mist was in them, intershot with sparkling points of light.  He rubbed his eyes savagely to clear his vision, and beheld, not a horse, but a great brown bear.  The animal was studying him with bellicose curiosity.

The man had brought his gun halfway to his shoulder before he realized.  He lowered it and drew his hunting-knife from its beaded sheath at his hip.  Before him was meat and life.  He ran his thumb along the edge of his knife.  It was sharp.  The point was sharp.  He would fling himself upon the bear and kill it.  But his heart began its warning thump, thump, thump.  Then followed the wild upward leap and tattoo of flutters, the pressing as of an iron band about his forehead, the creeping of the dizziness into his brain.

His desperate courage was evicted by a great surge of fear.  In his weakness, what if the animal attacked him?  He drew himself up to his most imposing stature, gripping the knife and staring hard at the bear.  The bear advanced clumsily a couple of steps, reared up, and gave vent to a tentative growl.  If the man ran, he would run after him; but the man did not run.  He was animated now with the courage of fear.  He, too, growled, savagely, terribly, voicing the fear that is to life germane and that lies twisted about life’s deepest roots.

Еще одна ночь, и наутро, образумившись наконец, он развязал ремешок, стягивающий кожаный мешочек. Из него желтой струйкой посыпался крупный золотой песок и самородки. Он разделил золото пополам, одну половину спрятал на видном издалека выступе скалы, завернув в кусок одеяла, а другую всыпал обратно в мешок. Свое последнее одеяло он тоже пустил на обмотки для ног. Но ружье он все еще не бросал, потому что в тайнике у реки Диз лежали патроны. День выдался туманный. В этот день в нем снова пробудился голод.

Путник очень ослабел, и голова у него кружилась так, что по временам он ничего не видел. Теперь он постоянно спотыкался и падал, и однажды свалился прямо на гнездо куропатки. Там было четверо только что вылупившихся птенца, не старше одного дня; каждого хватило бы только на глоток; и он съел их с жадностью, запихивая в рот живыми: они хрустели у него на зубах, как яичная скорлупа. Куропатка-мать с громким криком летала вокруг него. Он хотел подшибить ее прикладом ружья, но она увернулась. Тогда он стал бросать в нее камнями и перебил ей крыло. Куропатка бросилась от него прочь, вспархивая и волоча перебитое крыло, но он не отставал. Птенцы только раздразнили его голод. Неуклюже подскакивая и припадая на больную ногу, он то бросал в куропатку камнями и хрипло вскрикивал, то шел молча, угрюмо и терпеливо поднимаясь после каждого падения, и тер рукой глаза, чтобы отогнать головокружение, грозившее обмороком. Погоня за куропаткой привела его в болотистую низину, и там он заметил человеческие следы на мокром мху. Следы были не его — это он видел. Должно быть, следы Билла.

Но он не мог остановиться, потому что белая куропатка убегала все дальше. Сначала он поймает ее, а потом уже вернется и рассмотрит следы. Он загнал куропатку, но и сам обессилел. Она лежала на боку, тяжело дыша, и он, тоже тяжело дыша, лежал в десяти шагах от нее, не в силах подползти ближе. А когда он отдохнул, она тоже собралась с силами и упорхнула от его жадно протянутой руки. Погоня началась снова. Но тут стемнело и птица скрылась. Споткнувшись от усталости, он упал с тюком на спине и поранил себе щеку. Он долго не двигался, потом повернулся на бок, завел часы и пролежал так до утра. Опять туман. Половину одеяла он израсходовал на обмотки. Следы Билла ему не удалось найти, но теперь это было неважно. Голод упорно гнал его вперед. Но что, если… Билл тоже заблудился?

К полудню он совсем выбился из сил. Он опять разделил золото, на этот раз просто высыпав половину на землю. К вечеру он выбросил и другую половину, оставив себе только обрывок одеяла, жестяное ведерко и ружье. Его начали мучить навязчивые мысли. Почему-то он был уверен, что у него остался один патрон, — ружье заряжено, он просто этого не заметил. И в то же время он знал, что в магазине нет патрона. Эта мысль неотвязно преследовала его. Он боролся с ней часами, потом осмотрел магазин и убедился, что никакого патрона в нем нет. Разочарование было так сильно, словно он и в самом деле ожидал найти там патрон. Прошло около получаса, потом навязчивая мысль вернулась к нему снова. Он боролся с ней и не мог побороть и, чтобы хоть чем-нибудь помочь себе, опять осмотрел ружье. По временам рассудок его мутился, и он продолжал брести дальше бессознательно, как автомат; странные мысли и нелепые представления точили его мозг, как черви. Но он быстро приходил в сознание, — муки голода постоянно возвращали его к действительности. Однажды его привело в себя зрелище, от которого он тут же едва не упал без чувств. Он покачнулся и зашатался, как пьяный, стараясь удержаться на ногах.

Перед ним стояла лошадь. Лошадь! Он не верил своим глазам. Их заволакивал густой туман, пронизанный яркими точками света. Он стал яростно тереть глаза и, когда зрение прояснилось, увидел перед собой не лошадь, а большого бурого медведя. Зверь разглядывал его с недружелюбным любопытством. Он уже вскинул было ружье, но быстро опомнился. Опустив ружье, он вытащил охотничий нож из шитых бисером ножен. Перед ним было мясо и жизнь. Он провел большим пальцем по лезвию ножа. Лезвие было острое, и кончик тоже острый. Сейчас он бросится на медведя и убьет его. Но сердце заколотилось, словно предостерегая: тук, тук, тук — потом бешено подскочило кверху и дробно затрепетало; лоб сдавило, словно железным обручем, и в глазах потемнело. Отчаянную храбрость смыло волной страха. Он так слаб — что будет, если медведь нападет на него?

Он выпрямился во весь рост как можно внушительнее, выхватил нож и посмотрел медведю прямо в глаза. Зверь неуклюже шагнул вперед, поднялся на дыбы и зарычал. Если бы человек бросился бежать, медведь погнался бы за ним. Но человек не двинулся с места, осмелев от страха; он тоже зарычал, свирепо, как дикий зверь, выражая этим страх, который неразрывно связан с жизнью и тесно сплетается с ее самыми глубокими корнями.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *