Jack London. The Love of Life (in English, in the original, 1903)

Jack London. Love of Life (read online part 7)

The bear edged away to one side, growling menacingly, himself appalled by this mysterious creature that appeared upright and unafraid.  But the man did not move.  He stood like a statue till the danger was past, when he yielded to a fit of trembling and sank down into the wet moss.

He pulled himself together and went on, afraid now in a new way.  It was not the fear that he should die passively from lack of food, but that he should be destroyed violently before starvation had exhausted the last particle of the endeavor in him that made toward surviving.  There were the wolves.  Back and forth across the desolation drifted their howls, weaving the very air into a fabric of menace that was so tangible that he found himself, arms in the air, pressing it back from him as it might be the walls of a wind-blown tent.

Now and again the wolves, in packs of two and three, crossed his path.  But they sheered clear of him.  They were not in sufficient numbers, and besides they were hunting the caribou, which did not battle, while this strange creature that walked erect might scratch and bite.

In the late afternoon he came upon scattered bones where the wolves had made a kill.  The debris had been a caribou calf an hour before, squawking and running and very much alive.  He contemplated the bones, clean-picked and polished, pink with the cell-life in them which had not yet died.  Could it possibly be that he might be that ere the day was done!  Such was life, eh?  A vain and fleeting thing.  It was only life that pained.  There was no hurt in death.  To die was to sleep.  It meant cessation, rest.  Then why was he not content to die?

But he did not moralize long.  He was squatting in the moss, a bone in his mouth, sucking at the shreds of life that still dyed it faintly pink.  The sweet meaty taste, thin and elusive almost as a memory, maddened him.  He closed his jaws on the bones and crunched.  Sometimes it was the bone that broke, sometimes his teeth.  Then he crushed the bones between rocks, pounded them to a pulp, and swallowed them.  He pounded his fingers, too, in his haste, and yet found a moment in which to feel surprise at the fact that his fingers did not hurt much when caught under the descending rock.

Came frightful days of snow and rain.  He did not know when he made camp, when he broke camp.  He travelled in the night as much as in the day.  He rested wherever he fell, crawled on whenever the dying life in him flickered up and burned less dimly.  He, as a man, no longer strove.  It was the life in him, unwilling to die, that drove him on.  He did not suffer.  His nerves had become blunted, numb, while his mind was filled with weird visions and delicious dreams.

But ever he sucked and chewed on the crushed bones of the caribou calf, the least remnants of which he had gathered up and carried with him.  He crossed no more hills or divides, but automatically followed a large stream which flowed through a wide and shallow valley.  He did not see this stream nor this valley.  He saw nothing save visions.  Soul and body walked or crawled side by side, yet apart, so slender was the thread that bound them.

He awoke in his right mind, lying on his back on a rocky ledge.  The sun was shining bright and warm.  Afar off he heard the squawking of caribou calves.  He was aware of vague memories of rain and wind and snow, but whether he had been beaten by the storm for two days or two weeks he did not know.

For some time he lay without movement, the genial sunshine pouring upon him and saturating his miserable body with its warmth.  A fine day, he thought.  Perhaps he could manage to locate himself.  By a painful effort he rolled over on his side.  Below him flowed a wide and sluggish river.  Its unfamiliarity puzzled him.  Slowly he followed it with his eyes, winding in wide sweeps among the bleak, bare hills, bleaker and barer and lower-lying than any hills he had yet encountered.  Slowly, deliberately, without excitement or more than the most casual interest, he followed the course of the strange stream toward the sky-line and saw it emptying into a bright and shining sea.  He was still unexcited.  Most unusual, he thought, a vision or a mirage ­more likely a vision, a trick of his disordered mind.  He was confirmed in this by sight of a ship lying at anchor in the midst of the shining sea.  He closed his eyes for a while, then opened them.  Strange how the vision persisted!  Yet not strange.  He knew there were no seas or ships in the heart of the barren lands, just as he had known there was no cartridge in the empty rifle.

Медведь отступил в сторону, угрожающе рыча, в испуге перед этим таинственным существом, которое стояло прямо и не боялось его. Но человек все не двигался. Он стоял как вкопанный, пока опасность не миновала, а потом, весь дрожа, повалился на мокрый мох. Собравшись с силами, он пошел дальше, терзаясь новым страхом. Это был уже не страх голодной смерти: теперь он боялся умереть насильственной смертью, прежде чем последнее стремление сохранить жизнь заглохнет в нем от голода. Кругом были волки. Со всех сторон в этой пустыне доносился их вой, и самый воздух вокруг дышал угрозой так неотступно, что он невольно поднял руки, отстраняя эту угрозу, словно полотнище колеблемой ветром палатки.

Волки по двое и по трое то и дело перебегали ему дорогу. Но они не подходили близко. Их было не так много; кроме того, они привыкли охотиться за оленями, которые не сопротивлялись им, а это странное животное ходило на двух ногах, и должно быть, царапалось и кусалось. К вечеру он набрел на кости, разбросанные там, где волки настигли свою добычу. Час тому назад это был живой олененок, он резво бегал и мычал. Человек смотрел на кости, дочиста обглоданные, блестящие и розовые, оттого что в их клетках еще не угасла жизнь. Может быть, к концу дня и от него останется не больше? Ведь такова жизнь, суетная и скоропреходящая. Только жизнь заставляет страдать.

Умереть не больно. Умереть — уснуть. Смерть — это значит конец, покой. Почему же тогда ему не хочется умирать? Но он не долго рассуждал. Вскоре он уже сидел на корточках, держа кость в зубах и высасывал из нее последние частицы жизни, которые еще окрашивали ее в розовый цвет. Сладкий вкус мяса, еле слышный, неуловимый, как воспоминание, доводил его до бешенства. Он стиснул зубы крепче и стал грызть. Иногда ломалась кость, иногда его зубы. Потом он стал дробить кости камнем, размалывая их в кашу, и глотать с жадностью. Второпях он попадал себе по пальцам, и все-таки, несмотря на спешку, находил время удивляться, почему он не чувствует боли от ударов.

Наступили страшные дни дождей и снега. Он уже не помнил, когда останавливался на ночь и когда снова пускался в путь. Шел, не разбирая времени, и ночью и днем, отдыхал там, где падал, и тащился вперед, когда угасавшая в нем жизнь вспыхивала и разгоралась ярче. Он больше не боролся, как борются люди. Это сама жизнь в нем не хотела гибнуть и гнала его вперед. Он не страдал больше. Нервы его притупились, словно оцепенели, в мозгу теснились странные видения, радужные сны. Он, не переставая, сосал и жевал раздробленные кости, которые подобрал до последней крошки и унес с собой.

Больше он уже не поднимался на холмы, не пересекал водоразделов, а брел по отлогому берегу большой реки, которая текла по широкой долине. Перед его глазами были только видения. Его душа и тело шли рядом и все же порознь — такой тонкой стала нить, связывающая их. Он пришел в сознание однажды утром, лежа на плоском камне. Ярко светило и пригревало солнце. Издали ему слышно было мычание оленят. Он смутно помнил дождь, ветер и снег, но сколько времени его преследовала непогода — два дня или две недели, — он не знал. Долгое время он лежал неподвижно, и щедрое солнце лило на него свои лучи, напитывая теплом его жалкое тело.

«Хороший день», — подумал он. Быть может, ему удастся определить направление по солнцу. Сделав мучительное усилие, он повернулся на бок. Там, внизу, текла широкая, медлительная река. Она была ему незнакома, и это его удивило. Он медленно следил за ее течением, смотрел, как она вьется среди голых, угрюмых холмов, еще более угрюмых и низких, чем те, которые он видел до сих пор. Медленно, равнодушно, без всякого интереса он проследил за течением незнакомой реки почти до самого горизонта и увидел, что она вливается в светлое блистающее море. И все же это его не взволновало. «Очень странно, — подумал он, — это или мираж, или видение, плод расстроенного воображения». Он еще более убедился в этом, когда увидел корабль, стоявший на якоре посреди блистающего моря. Он закрыл глаза на секунду и снова открыл их. Странно, что видение не исчезает! А впрочем, нет ничего странного. Он знал, что в сердце этой бесплодной земли нет ни моря, ни кораблей, так же как нет патронов в его незаряженном ружье.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *