Jack London. The Love of Life (in English, in the original, 1903)

Jack London. Love of Life (read online part 9)

He followed the trail of the other man who dragged himself along, and soon came to the end of it ­a few fresh-picked bones where the soggy moss was marked by the foot-pads of many wolves.  He saw a squat moose-hide sack, mate to his own, which had been torn by sharp teeth.  He picked it up, though its weight was almost too much for his feeble fingers.  Bill had carried it to the last.  Ha! ha!  He would have the laugh on Bill.  He would survive and carry it to the ship in the shining sea.  His mirth was hoarse and ghastly, like a raven’s croak, and the sick wolf joined him, howling lugubriously.  The man ceased suddenly.  How could he have the laugh on Bill if that were Bill; if those bones, so pinky-white and clean, were Bill?

He turned away.  Well, Bill had deserted him; but he would not take the gold, nor would he suck Bill’s bones.  Bill would have, though, had it been the other way around, he mused as he staggered on.

He came to a pool of water.  Stooping over in quest of minnows, he jerked his head back as though he had been stung.  He had caught sight of his reflected face.  So horrible was it that sensibility awoke long enough to be shocked.  There were three minnows in the pool, which was too large to drain; and after several ineffectual attempts to catch them in the tin bucket he forbore.  He was afraid, because of his great weakness, that he might fall in and drown.  It was for this reason that he did not trust himself to the river astride one of the many drift-logs which lined its sand-spits.

That day he decreased the distance between him and the ship by three miles; the next day by two ­for he was crawling now as Bill had crawled; and the end of the fifth day found the ship still seven miles away and him unable to make even a mile a day.  Still the Indian Summer held on, and he continued to crawl and faint, turn and turn about; and ever the sick wolf coughed and wheezed at his heels.  His knees had become raw meat like his feet, and though he padded them with the shirt from his back it was a red track he left behind him on the moss and stones.  Once, glancing back, he saw the wolf licking hungrily his bleeding trail, and he saw sharply what his own end might be ­unless ­unless he could get the wolf.  Then began as grim a tragedy of existence as was ever played ­a sick man that crawled, a sick wolf that limped, two creatures dragging their dying carcasses across the desolation and hunting each other’s lives.

Had it been a well wolf, it would not have mattered so much to the man; but the thought of going to feed the maw of that loathsome and all but dead thing was repugnant to him.  He was finicky.  His mind had begun to wander again, and to be perplexed by hallucinations, while his lucid intervals grew rarer and shorter.

He was awakened once from a faint by a wheeze close in his ear.  The wolf leaped lamely back, losing its footing and falling in its weakness.  It was ludicrous, but he was not amused.  Nor was he even afraid.  He was too far gone for that.  But his mind was for the moment clear, and he lay and considered.  The ship was no more than four miles away.  He could see it quite distinctly when he rubbed the mists out of his eyes, and he could see the white sail of a small boat cutting the water of the shining sea.  But he could never crawl those four miles.  He knew that, and was very calm in the knowledge.  He knew that he could not crawl half a mile.  And yet he wanted to live.  It was unreasonable that he should die after all he had undergone.  Fate asked too much of him.  And, dying, he declined to die.  It was stark madness, perhaps, but in the very grip of Death he defied Death and refused to die.

Он шел следом другого человека, того, который тащился на четвереньках, и скоро увидел конец его пути: обглоданные кости на мокром мху, сохранившем следы волчьих лап. Он увидел туго набитый мешочек из оленьей кожи — такой же, какой был у него, — разорванный острыми зубами. Он поднял этот мешочек, хотя его ослабевшие пальцы не в силах были удержать такую тяжесть. Билл не бросил его до конца. Ха-ха! Он еще посмеется над Биллом. Он останется жив и возьмет мешочек на корабль, который стоит посреди блистающего моря. Он засмеялся хриплым, страшным смехом, похожим на карканье ворона, и больной волк вторил ему, уныло подвывая.

Человек сразу замолчал. Как же он будет смеяться над Биллом, если это Билл, если эти бело-розовые, чистые кости — все, что осталось от Билла? Он отвернулся. Да, Билл его бросил, но он не возьмет золота и не станет сосать кости Билла. А Билл стал бы, будь Билл на его месте, размышлял он, тащась дальше. Он набрел на маленькое озерко. И, наклонившись над ним в поисках пескарей, отшатнулся, словно ужаленный. Он увидел свое лицо, отраженное в воде. Это отражение было так страшно, что пробудило даже его отупевшую душу. В озерке плавали три пескаря, но оно было велико, и он не мог вычерпать его до дна; он попробовал поймать рыб ведерком, но в конце концов бросил эту мысль. Он побоялся, что от усталости упадет в воду и утонет.

По этой же причине он не отважился плыть по реке на бревне, хотя бревен было много на песчаных отмелях. В этот день он сократил на три мили расстояние между собой и кораблем, а на следующий день — на две мили; теперь он полз на четвереньках, как Билл. К концу пятого дня до корабля все еще оставалось миль семь, а он теперь не мог пройти и мили в день. Бабье лето еще держалось, а он то полз на четвереньках, то падал без чувств, и по его следам все так же тащился больной волк, кашляя и чихая. Колени человека были содраны до живого мяса, и ступни тоже, и хотя он оторвал две полосы от рубашки, чтобы обмотать их, красный след тянулся за ним по мху и камням. Оглянувшись как-то, он увидел, что волк с жадностью лижет этот кровавый след, и ясно представил себе, каков будет его конец, если он сам не убьет волка.

И тогда началась самая жестокая борьба, какая только бывает в жизни: больной человек на четвереньках и больной волк, ковылявший за ним, — оба они, полумертвые, тащились через пустыню, подстерегая друг друга. Будь то здоровый волк, человек не стал бы так сопротивляться, но ему было неприятно думать, что он попадет в утробу этой мерзкой твари, почти падали. Ему стало противно. У него снова начинался бред, сознание туманили галлюцинации, и светлые промежутки становились все короче и реже. Однажды он пришел в чувство, услышав чье-то дыхание над самым ухом.

Волк отпрыгнул назад, споткнулся и упал от слабости. Это было смешно, но человек не улыбнулся. Он даже не испугался. Страх уже не имел над ним власти. Но мысли его на минуту прояснились, и он лежал, раздумывая. До корабля оставалось теперь мили четыре, не больше. Он видел его совсем ясно, протирая затуманенные глаза, видел и лодочку с белым парусом, рассекавшую сверкающее море. Но ему не одолеть эти четыре мили. Он это знал и относился к этому спокойно. Он знал, что не проползет и полумили. И все-таки ему хотелось жить. Было бы глупо умереть после всего, что он перенес. Судьба требовала от него слишком много. Даже умирая, он не покорялся смерти. Возможно, это было чистое безумие, но и в когтях смерти он бросал ей вызов и боролся с ней.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *