Jack London. Love of Life (in English, in the original)

Jack London. Love of Life (read online part 3)

At nine o’clock he stubbed his toe on a rocky ledge, and from sheer weariness and weakness staggered and fell.  He lay for some time, without movement, on his side.  Then he slipped out of the pack-straps and clumsily dragged himself into a sitting posture.  It was not yet dark, and in the lingering twilight he groped about among the rocks for shreds of dry moss.  When he had gathered a heap he built a fire, ­a smouldering, smudgy fire, ­and put a tin pot of water on to boil.

He unwrapped his pack and the first thing he did was to count his matches.  There were sixty-seven.  He counted them three times to make sure.  He divided them into several portions, wrapping them in oil paper, disposing of one bunch in his empty tobacco pouch, of another bunch in the inside band of his battered hat, of a third bunch under his shirt on the chest.  This accomplished, a panic came upon him, and he unwrapped them all and counted them again.  There were still sixty-seven.

He dried his wet foot-gear by the fire.  The moccasins were in soggy shreds.  The blanket socks were worn through in places, and his feet were raw and bleeding.  His ankle was throbbing, and he gave it an examination.  It had swollen to the size of his knee.  He tore a long strip from one of his two blankets and bound the ankle tightly.  He tore other strips and bound them about his feet to serve for both moccasins and socks.  Then he drank the pot of water, steaming hot, wound his watch, and crawled between his blankets.

He slept like a dead man.  The brief darkness around midnight came and went.  The sun arose in the northeast ­at least the day dawned in that quarter, for the sun was hidden by gray clouds.

At six o’clock he awoke, quietly lying on his back.  He gazed straight up into the gray sky and knew that he was hungry.  As he rolled over on his elbow he was startled by a loud snort, and saw a bull caribou regarding him with alert curiosity.  The animal was not mere than fifty feet away, and instantly into the man’s mind leaped the vision and the savor of a caribou steak sizzling and frying over a fire.  Mechanically he reached for the empty gun, drew a bead, and pulled the trigger.  The bull snorted and leaped away, his hoofs rattling and clattering as he fled across the ledges.

The man cursed and flung the empty gun from him.  He groaned aloud as he started to drag himself to his feet.  It was a slow and arduous task.

His joints were like rusty hinges.  They worked harshly in their sockets, with much friction, and each bending or unbending was accomplished only through a sheer exertion of will.  When he finally gained his feet, another minute or so was consumed in straightening up, so that he could stand erect as a man should stand.

He crawled up a small knoll and surveyed the prospect.  There were no trees, no bushes, nothing but a gray sea of moss scarcely diversified by gray rocks, gray lakelets, and gray streamlets.  The sky was gray.  There was no sun nor hint of sun.  He had no idea of north, and he had forgotten the way he had come to this spot the night before.  But he was not lost.  He knew that.  Soon he would come to the land of the little sticks.  He felt that it lay off to the left somewhere, not far ­possibly just over the next low hill.

He went back to put his pack into shape for travelling.  He assured himself of the existence of his three separate parcels of matches, though he did not stop to count them.  But he did linger, debating, over a squat moose-hide sack.  It was not large.  He could hide it under his two hands.  He knew that it weighed fifteen pounds, ­as much as all the rest of the pack, ­and it worried him.  He finally set it to one side and proceeded to roll the pack.  He paused to gaze at the squat moose-hide sack.  He picked it up hastily with a defiant glance about him, as though the desolation were trying to rob him of it; and when he rose to his feet to stagger on into the day, it was included in the pack on his back.

He bore away to the left, stopping now and again to eat muskeg berries.  His ankle had stiffened, his limp was more pronounced, but the pain of it was as nothing compared with the pain of his stomach.  The hunger pangs were sharp.  They gnawed and gnawed until he could not keep his mind steady on the course he must pursue to gain the land of little sticks.  The muskeg berries did not allay this gnawing, while they made his tongue and the roof of his mouth sore with their irritating bite.

He came upon a valley where rock ptarmigan rose on whirring wings from the ledges and muskegs.  Ker ­ker ­ker was the cry they made.  He threw stones at them, but could not hit them.  He placed his pack on the ground and stalked them as a cat stalks a sparrow.  The sharp rocks cut through his pants’ legs till his knees left a trail of blood; but the hurt was lost in the hurt of his hunger.  He squirmed over the wet moss, saturating his clothes and chilling his body; but he was not aware of it, so great was his fever for food.  And always the ptarmigan rose, whirring, before him, till their ker ­ker ­ker became a mock to him, and he cursed them and cried aloud at them with their own cry.

В девять часов он ушиб большой палец ноги о камень, пошатнулся и упал от слабости и утомления. Довольно долго он лежал на боку не шевелясь; потом высвободился из ремней, неловко приподнялся и сел. Еще не стемнело, и в сумеречном свете он стал шарить среди камней, собирая клочки сухого мха. Набрав целую охапку, он развел костер — тлеющий, дымный костер — и поставил на него котелок с водой. Он распаковал тюк и прежде всего сосчитал, сколько у него спичек. Их было шестьдесят семь. Чтобы не ошибиться, он пересчитывал три раза. Он разделил их на три кучки и каждую завернул в пергамент; один сверток он положил в пустой кисет, другой — за подкладку изношенной шапки, а третий за пазуху.

Когда он проделал все это, ему вдруг стало страшно; он развернул все три свертка и снова пересчитал. Спичек было по-прежнему шестьдесят семь. Он просушил мокрую обувь у костра. От мокасин остались одни лохмотья, сшитые из одеяла носки прохудились насквозь, и ноги у него были стерты до крови. Лодыжка сильно болела, и он осмотрел ее: она распухла, стала почти такой же толстой, как колено. Он оторвал длинную полосу от одного одеяла и крепко-накрепко перевязал лодыжку, оторвал еще несколько полос и обмотал ими ноги, заменив этим носки и мокасины, потом выпил кипятку, завел часы и лег, укрывшись одеялом.

Он спал как убитый. К полуночи стемнело, но не надолго. Солнце взошло на северо-востоке — вернее, в той стороне начало светать, потому что солнце скрывалось за серыми тучами. В шесть часов он проснулся, лежа на спине. Он посмотрел на серое небо и почувствовал, что голоден. Повернувшись и приподнявшись на локте, он услышал громкое фырканье и увидел большого оленя, который настороженно и с любопытством смотрел на него. Олень стоял от него шагах в пятидесяти, не больше, и ему сразу представился запас и вкус оленины, шипящей на сковородке. Он невольно схватил незаряженное ружье, прицелился и нажал курок.

Олень всхрапнул и бросился прочь, стуча копытами по камням. Он выругался, отшвырнул ружье и со стоном попытался встать на ноги. Ни деревьев, ни кустов — ничего, кроме серого моря мхов, где лишь изредка виднелись серые валуны, серые озерки и серые ручьи. Небо тоже было серое. Ни солнечного луча, ни проблеска солнца! Он потерял представление, где находится север, и забыл, с какой стороны он пришел вчера вечером. Но он не сбился с пути. Это он знал. Скоро он придет в Страну Маленьких Палок. Он знал, что она где-то налево, недалеко отсюда — быть может, за следующим пологим холмом. Он вернулся, чтобы увязать свой тюк по-дорожному; проверил, целы ли его три свертка со спичками, но не стал их пересчитывать.

Однако он остановился в раздумье над плоским, туго набитым мешочком из оленьей кожи. Мешочек был невелик, он мог поместиться между ладонями, но весил пятнадцать фунтов — столько же, сколько все остальное, — и это его тревожило. Наконец, он отложил мешочек в сторону и стал свертывать тюк; потом взглянул на мешочек, быстро схватил его и вызывающе оглянулся по сторонам, словно пустыня хотела отнять у него золото. И когда он поднялся на ноги и поплелся дальше, мешочек лежал в тюке у него за спиной. Он свернул налево и пошел, время от времени останавливаясь и срывая болотные ягоды. Нога у него одеревенела, он стал хромать сильнее, но эта боль ничего не значила по сравнению с болью в желудке.

Голод мучил его невыносимо. Боль все грызла и грызла его, и он уже не понимал, в какую сторону надо идти, чтобы добраться до страны Маленьких Палок. Ягоды не утоляли грызущей боли, от них только щипало язык и небо. Когда он дошел до небольшой ложбины, навстречу ему с камней и кочек поднялись белые куропатки, шелестя крыльями и крича: кр, кр, кр… Он бросил в них камнем, но промахнулся. Потом, положив тюк на землю, стал подкрадываться к ним ползком, как кошка подкрадывается к воробьям. Штаны у него порвались об острые камни, от колен тянулся кровавый след, но он не чувствовал этой боли, — голод заглушал его. Он полз по мокрому мху; одежда его намокла, тело зябло, но он не замечал ничего, так сильно терзал его голод. А белые куропатки все вспархивали вокруг него, и наконец это «кр, кр» стало казаться ему насмешкой; он выругал куропаток и начал громко передразнивать их крик.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *