Jack London. Love of Life (in English, in the original)

Jack London. Love of Life (read online part 5)

He built a fire and warmed himself by drinking quarts of hot water, and made camp on a rocky ledge in the same fashion he had the night before.  The last thing he did was to see that his matches were dry and to wind his watch.  The blankets were wet and clammy.  His ankle pulsed with pain.  But he knew only that he was hungry, and through his restless sleep he dreamed of feasts and banquets and of food served and spread in all imaginable ways.

He awoke chilled and sick.  There was no sun.  The gray of earth and sky had become deeper, more profound.  A raw wind was blowing, and the first flurries of snow were whitening the hilltops.  The air about him thickened and grew white while he made a fire and boiled more water.  It was wet snow, half rain, and the flakes were large and soggy.  At first they melted as soon as they came in contact with the earth, but ever more fell, covering the ground, putting out the fire, spoiling his supply of moss-fuel.

This was a signal for him to strap on his pack and stumble onward, he knew not where.  He was not concerned with the land of little sticks, nor with Bill and the cache under the upturned canoe by the river Dease.  He was mastered by the verb “to eat.”  He was hunger-mad.  He took no heed of the course he pursued, so long as that course led him through the swale bottoms.  He felt his way through the wet snow to the watery muskeg berries, and went by feel as he pulled up the rush-grass by the roots.  But it was tasteless stuff and did not satisfy.  He found a weed that tasted sour and he ate all he could find of it, which was not much, for it was a creeping growth, easily hidden under the several inches of snow.

He had no fire that night, nor hot water, and crawled under his blanket to sleep the broken hunger-sleep.  The snow turned into a cold rain.  He awakened many times to feel it falling on his upturned face.  Day came ­a gray day and no sun.  It had ceased raining.  The keenness of his hunger had departed.  Sensibility, as far as concerned the yearning for food, had been exhausted.  There was a dull, heavy ache in his stomach, but it did not bother him so much.  He was more rational, and once more he was chiefly interested in the land of little sticks and the cache by the river Dease.

He ripped the remnant of one of his blankets into strips and bound his bleeding feet.  Also, he recinched the injured ankle and prepared himself for a day of travel.  When he came to his pack, he paused long over the squat moose-hide sack, but in the end it went with him.

The snow had melted under the rain, and only the hilltops showed white.  The sun came out, and he succeeded in locating the points of the compass, though he knew now that he was lost.  Perhaps, in his previous days’ wanderings, he had edged away too far to the left.  He now bore off to the right to counteract the possible deviation from his true course.

Though the hunger pangs were no longer so exquisite, he realized that he was weak.  He was compelled to pause for frequent rests, when he attacked the muskeg berries and rush-grass patches.  His tongue felt dry and large, as though covered with a fine hairy growth, and it tasted bitter in his mouth.  His heart gave him a great deal of trouble.  When he had travelled a few minutes it would begin a remorseless thump, thump, thump, and then leap up and away in a painful flutter of beats that choked him and made him go faint and dizzy.

In the middle of the day he found two minnows in a large pool.  It was impossible to bale it, but he was calmer now and managed to catch them in his tin bucket.  They were no longer than his little finger, but he was not particularly hungry.  The dull ache in his stomach had been growing duller and fainter.  It seemed almost that his stomach was dozing.  He ate the fish raw, masticating with painstaking care, for the eating was an act of pure reason.  While he had no desire to eat, he knew that he must eat to live.

In the evening he caught three more minnows, eating two and saving the third for breakfast.  The sun had dried stray shreds of moss, and he was able to warm himself with hot water.  He had not covered more than ten miles that day; and the next day, travelling whenever his heart permitted him, he covered no more than five miles.  But his stomach did not give him the slightest uneasiness.  It had gone to sleep.  He was in a strange country, too, and the caribou were growing more plentiful, also the wolves.  Often their yelps drifted across the desolation, and once he saw three of them slinking away before his path.

Он развел костер и согрелся, выпив много кипятку, потом устроил себе ночлег на каменистом выступе, так же как и в прошлую ночь. Перед сном он проверил, не намокли ли спички, и завел часы. Одеяла были сырые и холодные на ощупь. Вся нога горела от боли, как в огне. Но он чувствовал только голод, и ночью ему снились пиры, званые обеды и столы, заставленные едой. Он проснулся озябший и больной. Солнца не было. Серые краски земли и неба стали темней и глубже. Дул резкий ветер, и первый снегопад выбелил холмы. Воздух словно сгустился и побелел, пока он разводил костер и кипятил воду. Это повалил мокрый снег большими влажными хлопьями. Сначала они таяли, едва коснувшись земли, но снег валил все гуще и гуще, застилая землю, и наконец весь собранный им мох отсырел, и костер погас.

Это было ему сигналом снова взвалить тюк на спину и брести вперед, неизвестно куда. Он уже не думал ни о Стране Маленьких Палок, ни о Билле, ни о тайнике у реки Диз. Им владело только одно желание: есть! Он помешался от голода. Ему было все равно, куда идти, лишь бы идти по ровному месту. Под мокрым снегом он ощупью искал водянистые ягоды, выдергивал стебли камыша с корнями. Но все это было пресно и не насыщало. Дальше ему попалась какая-то кислая на вкус травка, и он съел, сколько нашел, но этого было очень мало, потому что травка стлалась по земле и ее нелегко было найти под снегом. В ту ночь у него не было ни костра, ни горячей воды, и он залез под одеяло и уснул тревожным от голода сном. Снег превратился в холодный дождь. Он то и дело просыпался, чувствуя, что дождь мочит ему лицо.

Наступил день — серый день без солнца. Дождь перестал. Теперь чувство голода у путника притупилось. Осталась тупая, ноющая боль в желудке, но это его не очень мучило. Мысли у него прояснились, и он опять думал о Стране Маленьких Палок и о своем тайнике у реки Дез. Он разорвал остаток одного одеяла на полосы и обмотал стертые до крови ноги, потом перевязал больную ногу и приготовился к дневному переходу. Когда дело дошло до тюка, он долго глядел на мешочек из оленьей кожи, но в конце концов захватил и его. Дождь растопил снег, и только верхушки холмов оставались белыми. Проглянуло солнце, и путнику удалось определить страны света, хотя теперь он знал, что сбился с пути. Должно быть, блуждая в эти последние дни, он отклонился слишком далеко влево.

Теперь он свернул вправо, чтобы выйти на правильный путь. Муки голода уже притупились, но он чувствовал, что ослаб. Ему приходилось часто останавливаться и отдыхать, собирая болотные ягоды и луковицы камыша. Язык у него распух, стал сухим, словно ершистым, и во рту был горький вкус. А больше всего его донимало сердце. После нескольких минут пути оно начинало безжалостно стучать, а потом словно подскакивало и мучительно трепетало, доводя его до удушья и головокружения, чуть не до обморока. Около полудня он увидел двух пескарей в большой луже. Вычерпать воду было немыслимо, но теперь он стал спокойнее и ухитрился поймать их жестяным ведерком. Они были с мизинец длиной, не больше, но ему не особенно хотелось есть. Боль в желудке все слабела, становилась все менее острой, как будто желудок дремал. Он съел рыбок сырыми, старательно их разжевывая, и это было чисто рассудочным действием.

Есть ему не хотелось, но он знал, что это нужно, чтобы остаться в живых. Вечером он поймал еще трех пескарей, двух съел, а третьего оставил на завтрак. Солнце высушило изредка попадавшиеся клочки мха, и он согрелся, вскипятив себе воды. В этот день он прошел не больше десяти миль, а на следующий, двигаясь только когда позволяло сердце, — не больше пяти. Но боли в желудке уже не беспокоили его; желудок словно уснул. Местность была ему теперь незнакома, олени попадались все чаще и волки тоже. Очень часто их вой доносился до него из пустынной дали, а один раз он видел трех волков, которые, крадучись, перебегали дорогу.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *