Jack London. Love of Life (in English, in the original)

Jack London. Love of Life (read online part 8)

He heard a snuffle behind him ­a half-choking gasp or cough.  Very slowly, because of his exceeding weakness and stiffness, he rolled over on his other side.  He could see nothing near at hand, but he waited patiently.  Again came the snuffle and cough, and outlined between two jagged rocks not a score of feet away he made out the gray head of a wolf.  The sharp ears were not pricked so sharply as he had seen them on other wolves; the eyes were bleared and bloodshot, the head seemed to droop limply and forlornly.  The animal blinked continually in the sunshine.  It seemed sick.  As he looked it snuffled and coughed again.

This, at least, was real, he thought, and turned on the other side so that he might see the reality of the world which had been veiled from him before by the vision.  But the sea still shone in the distance and the ship was plainly discernible.  Was it reality, after all?  He closed his eyes for a long while and thought, and then it came to him.  He had been making north by east, away from the Dease Divide and into the Coppermine Valley.  This wide and sluggish river was the Coppermine.  That shining sea was the Arctic Ocean.  That ship was a whaler, strayed east, far east, from the mouth of the Mackenzie, and it was lying at anchor in Coronation Gulf.  He remembered the Hudson Bay Company chart he had seen long ago, and it was all clear and reasonable to him.

He sat up and turned his attention to immediate affairs.  He had worn through the blanket-wrappings, and his feet were shapeless lumps of raw meat.  His last blanket was gone.  Rifle and knife were both missing.  He had lost his hat somewhere, with the bunch of matches in the band, but the matches against his chest were safe and dry inside the tobacco pouch and oil paper.  He looked at his watch.  It marked eleven o’clock and was still running.  Evidently he had kept it wound.

He was calm and collected.  Though extremely weak, he had no sensation of pain.  He was not hungry.  The thought of food was not even pleasant to him, and whatever he did was done by his reason alone.  He ripped off his pants’ legs to the knees and bound them about his feet.  Somehow he had succeeded in retaining the tin bucket.  He would have some hot water before he began what he foresaw was to be a terrible journey to the ship.

His movements were slow.  He shook as with a palsy.  When he started to collect dry moss, he found he could not rise to his feet.  He tried again and again, then contented himself with crawling about on hands and knees.  Once he crawled near to the sick wolf.  The animal dragged itself reluctantly out of his way, licking its chops with a tongue which seemed hardly to have the strength to curl.  The man noticed that the tongue was not the customary healthy red.  It was a yellowish brown and seemed coated with a rough and half-dry mucus.

After he had drunk a quart of hot water the man found he was able to stand, and even to walk as well as a dying man might be supposed to walk.  Every minute or so he was compelled to rest.  His steps were feeble and uncertain, just as the wolf’s that trailed him were feeble and uncertain; and that night, when the shining sea was blotted out by blackness, he knew he was nearer to it by no more than four miles.

Throughout the night he heard the cough of the sick wolf, and now and then the squawking of the caribou calves.  There was life all around him, but it was strong life, very much alive and well, and he knew the sick wolf clung to the sick man’s trail in the hope that the man would die first.  In the morning, on opening his eyes, he beheld it regarding him with a wistful and hungry stare.  It stood crouched, with tail between its legs, like a miserable and woe-begone dog.  It shivered in the chill morning wind, and grinned dispiritedly when the man spoke to it in a voice that achieved no more than a hoarse whisper.

The sun rose brightly, and all morning the man tottered and fell toward the ship on the shining sea.  The weather was perfect.  It was the brief Indian Summer of the high latitudes.  It might last a week.  To-morrow or next day it might he gone.

In the afternoon the man came upon a trail.  It was of another man, who did not walk, but who dragged himself on all fours.  The man thought it might be Bill, but he thought in a dull, uninterested way.  He had no curiosity.  In fact, sensation and emotion had left him.  He was no longer susceptible to pain.  Stomach and nerves had gone to sleep.  Yet the life that was in him drove him on.  He was very weary, but it refused to die.  It was because it refused to die that he still ate muskeg berries and minnows, drank his hot water, and kept a wary eye on the sick wolf.

Он услышал за своей спиной какое-то сопение — не то вздох, не то кашель. Очень медленно, преодолевая крайнюю слабость и оцепенение, он повернулся на другой бок. Поблизости он ничего не увидел и стал терпеливо ждать. Опять послышались сопение и кашель, и между двумя островерхими камнями, не больше чем шагах в двадцати от себя, он увидел серую голову волка. Уши не торчали кверху, как это ему приходилось видеть у других волков, глаза помутнели и налились кровью, голова бессильно понурилась.

Волк, верно, был болен: он все время чихал и кашлял. «Вот это по крайней мере не кажется, — подумал он и опять повернулся на другой бок, чтобы увидеть настоящий мир, не застланный теперь дымкой видений. Но море все так же сверкало в отдалении, и корабль был ясно виден. Быть может, это все-таки настоящее? Он закрыл глаза и стал думать и в конце концов понял, в чем дело. Он шел на северо-восток, удаляясь от реки Диз, и попал в долину реки Коппермайн. Эта широкая, медлительная река и была Коппермайн. Это блистающее море — Ледовитый океан. Этот корабль китобойное судно, заплывшее далеко к востоку от устья реки Маккензи, оно стоит на якоре в заливе Коронации.

Он вспомнил карту Компании Гудзонова залива, которую видел когда-то, и все стало ясно и понятно. Он сел и начал думать о самых неотложных делах. Обмотки из одеяла совсем износились, и ноги у него были содраны до живого мяса. Последнее одеяло было израсходовано. Ружье и нож он потерял. Шапка тоже пропала, но спички в кисете за пазухой, завернутые в пергамент, остались целы и не отсырели. Он посмотрел на часы. Они все еще шли и показывали одиннадцать часов. Должно быть, он не забывал заводить их. Он был спокоен и в полном сознании. Несмотря на страшную слабость, он не чувствовал никакой боли. Есть ему не хотелось.

Мысль о еде была даже неприятна ему, и все, что он ни делал, делалось им по велению рассудка. Он оторвал штанины до колен и обвязал ими ступни. Ведерко он почему-то не бросил: надо будет выпить кипятку, прежде чем начать путь к кораблю очень тяжелый, как он предвидел. Все его движения были медленны. Он дрожал, как в параличе. Он хотел набрать сухого мха, но не смог подняться на ноги. Несколько раз он пробовал встать и в конце концов пополз на четвереньках. Один раз он подполз очень близко к больному волку. Зверь неохотно посторонился и облизнул морду, насилу двигая языком. Человек заметил, что язык был не здорового, красного цвета, а желтовато-бурый, покрытый полузасохшей слизью. Выпив кипятку, он почувствовал, что может подняться на ноги и даже идти, хотя силы его были почти на исходе. Ему приходилось отдыхать чуть не каждую минуту. Он шел слабыми, неверными шагами, и такими же слабыми, неверными шагами тащился за ним волк.

И в эту ночь, когда блистающее море скрылось во тьме, человек понял, что приблизился к нему не больше чем на четыре мили. Ночью он все время слышал кашель больного волка, а иногда крики оленят. Вокруг была жизнь, но жизнь, полная сил и здоровья, а он понимал, что больной волк тащится по следам больного человека в надежде, что этот человек умрет первым. Утром, открыв глаза, он увидел, что волк смотрит на него тоскливо и жадно. Зверь, похожий на заморенную унылую собаку, стоял, понурив голову и поджав хвост. Он дрожал на холодном ветру и угрюмо оскалил зубы, когда человек заговорил с ним голосом, упавшим до хриплого шепота. Взошло яркое солнце, и все утро путник, спотыкаясь и падая, шел к кораблю на блистающем море. Погода стояла прекрасная. Это началось короткое бабье лето северных широт. Оно могло продержаться неделю, могло кончиться завтра или послезавтра.

После полудня он напал на след. Это был след другого человека, который не шел, а тащился на четвереньках. Он подумал, что это, возможно, след Билла, но подумал вяло и равнодушно. Ему было все равно. В сущности, он перестал что-либо чувствовать и волноваться. Он уже не ощущал боли. Желудок и нервы словно дремали. Однако жизнь, еще теплившаяся в нем, гнала его вперед. Он очень устал, но жизнь в нем не хотела гибнуть; и потому, что она не хотела гибнуть, человек все еще ел болотные ягоды и пескарей, пил кипяток и следил за больным волком, не спуская с него глаз.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Обязательные поля помечены *